Воспоминания о Юлии Траппе

,,Nichts ist so schwer zu ertragen,

Als eine lange Reihe von schönen Tagen".

(„Нет в жизни бремени тяжелей,

Как бремя долгих счастья дней").

Мне хотелось бы назвать вам только немногие темные пункты, которые часто вносили горечь в мое восприимчивое сердце, особенно же теперь, в старости, несмотря на то, что я по природе очень благодушный и очень довольный человек, готовый раскрыть свои объятия каждому. Итак, слушайте.

Так как я был сыном мелкого аптекаря в Польше, то уже с детства я привык видеть и слышать и чувствовать, какое место занимает аптекарь в сопоставлении с врачом. Аптекаря являются каторжниками, а врачи их мучителями и палачами. — Ограбленные и разбойники.

Мелкие придирки врача, ревизующего аптекаря и требующего от него всякого рода отчетность, часто доводят последнего до отчаяния.

Когда я во время своей учебной жизни жил в Пруссии, то я никогда не замечал там, чтобы звание аптекаря унижали или третировали, потому что там уважается каждое звание, если только гражданин сам это звание не уронит. Когда же я вернулся назад в Россию, то я слышал со всех сторон и со всех концов, что звание аптекаря постыдно, и что касающиеся аптекарей учреждения, законы, таксы во всем этом хозяйничают, заведуют и управляют врачи! И что в этом направлении дело идет все дальше и дальше, разрастается точно раковая язва, так что я боюсь, что звание аптекаря в России совсем погибнет. Я мог бы написать целые томы, если бы я высказал все, что лежит у меня на душе. Вы поймете меня, если вы примете в соображение две вещи: 1) что я здесь о своей личности нисколько не забочусь: я не аптекарь, а профессор фармации, не имею никакого повода жаловаться, так как правительство меня щедро награждает, принят я всюду с наибольшим почетом, словом — как никто из моих товарищей по профессии; 2) что я, из любви к своей профессии, не могу смотреть спокойным взором, как звание фармацевта презирается и третируется. Каждый укол, направленный на фармацевтическое сословие, причиняет мне большую боль, чем кому бы то ни было. Пренебрежение, невнимание, преследование, унижение, ненависть, вышвыривание за борт, несправедливость со стороны старшей сестры фармации медицины, вот гвозди в мой гроб.

Я не могу спокойно смотреть, как беспрестанно обходят фармацевтов, чтобы в конце концов совсем их погубить, и помочь им не могу, потому что меня сторонятся и обходятся со мной так, как кошка с горячим жарким. Все, что я пишу в защиту фармацевтов, все это принимается, мне говорят: „Да, да, это все действительно так", но решительно ничего не выполняется. Остальные профессора фармации в обширном государстве Российском или врачи, или же не заседают в Медицинском Совете, где все творится и созидается. Профессора фармации, если они только врачи, никогда не могут с жаром отстаивать интересы фармацевтов, как бы они ни были по своей натуре добры и благородны, так как во всяком враче, каков бы он ни был, все-таки скрывается врач. Другие профессора фармации, не из врачей, а из фармацевтов, как, напр., профессор фармации в Дерпте, или профессор фармации в Харькове, живут слишком далеко от той кузницы, где куется благоденствие России, чтобы там работать на пользу фармацевтов. Словом, все врачи страдают одной и той же ошибкой, все они неукоснительно и глубоко убеждены, что они испечены совсем из другого, более дорогого, теста, нежели фармацевты, и отличаются от аптекарей по существу, как овцы от козлищ.

Приставка „д-р" также кружит им голову, как иному приставка „фон". Им никогда не приходит на ум, что морфий, хлор, лимонная кислота, хинин, фарфор, даже свекловичный сахар и многое другое — все это было подарено человечеству аптекарями. Что пресловутое высшее образование врачей очень сильно хромает, в этом я имел случай убедиться во время моей 50-тилетней экзаменационной практики тысячи раз.

Скажет кто-нибудь какую-нибудь латинскую поговорку, которую почти каждый четвероклассник знает, а господин доктор хлопает глазами, или кивнет утвердительно, как будто пословица представляет собою ответ на заданный вопрос. С науками естественноисторическими дело обстоит также плохо, „так как научные книги не так легко читаются, как книжонки с ненаучными рецептами, или как гонорар, получаемый ими за этот фальшивый с научной точки зрения рецепт. Вообще врач редко поинтересуется вопросом, что реакции на иодистый калий иные, чем на хлористый, а этот, в свою очередь, непохож на бромистый. Одинаково врачу совершенно все равно, склоняется ли слово quercus или spiritus по второму, или по четвертому склонению, или не склоняется ни по какому склонению. Я достаточно написал, но не написал и десятитысячной доли того, что я хотел бы сказать".

Отношения к фармацевтам в России в этом освещении, данном Ю. Траппом, делают нам ясным очень многое. Трапп боролся за фармацевтическое сословие в России. Если ему и не удалось освободить фармацевтов из их плачевного положения, то имел мужество, по крайней мере, раскрыть обществу глаза на это положение.

(Продолжение следует.)

(Прод. См. „Фарм.-Пр.“ № 12 с. г.)

Опять и опять возвращается Ю. Трапп в своих письмах к растущему на его глазах бедствию русского фармацевтического сословия. Мы берем из его письма, помеченного 18 июня 1892 г., следующие места:

„Нет ни одной специальности, ни одного занятия, которому бы так не завидовали, на которое так много не наговаривали бы, которое так ненавидели бы, как фармацевтическую специальность. Bce общество, в особенности же врачи, получающие в 10, а иногда в 100 раз больше, чем получает аптекарь, набрасываются на него и считают его проценты. За последние 30 лет эта отвратительная зависть распространилась и между многими образованными людьми, которые думают, что они очень верно знают, сколько люди зарабатывают и сколько им нужно на прожитие. Вместо того, чтобы самим работать и не давать пищи зависти, они не работают, ленятся, клевещут на других, подвергают, их гонению, устремляясь всюду, не найдут ли чего достойного ненависти. Словом, эту зависть и это недоброжелательство к фармацевтам я считаю общим и пороком более или менее всех.

Кто же пожелает при таких условиях со временем посвящать себя фармации?

Вся безыскусственность и правдивость, с которой Трапп все это выводит на свет, доказывают каким прямым и убежденным характером обладал он до конца своих дней.

Чтобы переменить эту грусть наводящую тему, обратимся к более веселым его заметкам, напоминающим нам о веселых днях студенческой жизни.

„Я просил бы вас (26 октября 1892 г.) описать мне вкратце празднества в честь проф. Флюккигера, в которых вы были в кругу дорогих товарищей по профессии участником 9 июля, особенно опишите мне торжество, поездки в наши чудные горы, речи и прочее".

Надо заметить, что после того как на моей „историко-фармацевтической выставке" Флюккигер, как он выражается, „меня открыл" или „познал", то я весьма естественным образом не был приглашен на эти торжества. А что Трапп очень ценил Флюккигера, это явствует уже из приведенного отрывка его письма. В том же письме он рекомендует мне одного русского сотоварища, редактора журнала и говорит про него, что „он очень достойный человек и того убеждения, что каждый фармацевт в Европе и в Америке должен высоко ставить имя Флюккигера".

„С большим бы удовольствием очутился я среди вас и по-юношески разделил бы общую радость. Вместе пропели бы „Gaudeamus" и порадовались бы всем сердцем. Не хочу себя хвалить, но по натуре своей я очень общителен и склонен ко всему радостному и ко всякого рода торжествам.

„Как только я попадаю в среду хороших людей, я оживаю, делаюсь снова юным, веселым и раскрываю свое сердце каждому. Но я постоянно сторонюсь злых людей, в особенности таких, которые систематично делают пакости, так сказать, дурных уже по натуре, таких я стараюсь обходить на целую версту, будь они хотя бы князья, или сами короли. Я бесконечно ценю хорошего человека, дурной, напротив, не имеет в моих глазах ни малейшей цены. Я скажу даже больше: что сапог дурного человека имеет больше цены, чем он сам, так как он приносит больше зла, чем чума, война, холерные бациллы, наводнение, или лавины.

„Простите мне мое уклонение в сторону. Вы, вероятно, подумаете обо мне: „должно быть у него в голове не все в порядке!" Однако, все знающие меня люди согласны, что я так малотребователен по отношению к людям, как раньше был малотребователен к студентам на экзамене по фармакогнозии и фармацевтической химии. Это совершенная правда, и я давно уже пришел к убеждению, что фармакогнозия и фармация — два такие твердые ореха, которые не по зубам медикам. Их призвание совсем иное, они решительно не желают отягощать себя познанием „разных лопухов", само собою разумеется, потому, что познать их гораздо труднее, чем написать фальшивый рецепт или неверно написать латинское название лекарства. На экзаменах я бывал очень часто, если не сказать постоянно, весьма снисходительным, большею частью вместо экзаменующегося сам говорил на заданный экзаменующемуся вопрос; но в конце моего (не его) ответа, должен же он был хоть немножко показать свои познания. Тогда вы слышали следующее: „ревень растет в Китае, это „трава" и обладает слабительными свойствами"; или „ртутный сублимат состоит из ртути и сублимата, он „ни в чем" не растворим и очень ядовит". Оба ответа были возлагаемы мною на весы правосудия и решение было выносимо следующее: „действительно, ревень действуете как слабительное, и сулема действительно яд, который при известных условиях убивает, следовательно, с некоторой точки зрения в ответе есть и правда, и экзаменующийся вполне достоин искомой степени.

„Человек вставал, благодарил, делал очень важное лицо (совершенно так, как гофмаршал фон Кальб в Шиллеровской „Коварство и любовь") и с чувством полного достоинства уходил. Пришедши домой, он заказывал хороший обед с форелями и петушьими гребешками, ибо грозовые тучи пронеслись милостиво над его усталой головою мимо. И так всюду".

Все письма Ю. Траппа дышат твердою честностью и классическою скромностью. Вышеприведенные изображения положения фармацевтического сословия в России, эти наблюдения профессора, экзаменатора, а равно и поведение Ю. Траппа в частной жизни представляют собою поучительную главу культурно-исторического содержания. Имя ученого, стоявшего независимо от материальных выгод, придают этим отрывкам еще большую цену. Весьма вероятно, найдется еще многое подобное тому, что я привел, так как ІО. Трапп вел оживленную переписку со многими лицами, так что он даже завел для этого книжку и в точности знал, дошли ли его письма по адресу, что, впрочем, случалось не всегда. Об его многочисленной переписке свидетельствует следующее место из его письма от 28 февраля 1893 г.

„Со мною в жизни случалось очень часто, что живя вдали от уважаемых лиц и ведя с ними переписку, я находил с ними много общего и много сходных убеждений, и тогда между нами возникала такая любовь, как будто бы мы только вчера гуляли вместе по лесам, полям и садам.

„Совершенно то же самое происходит, если мы читаем произведения дельных, честных людей, с которыми лично незнакомы: у нас может явиться к ним такая привязанность, как будто бы мы долго жили с ними под одной крышей".

Из другого письма я привожу следующее место, чтобы показать, какого мнения был Ю. Трапп о юморе. „От всего сердца желаю, чтобы вы не лишились свойственного вам юмора, который я считаю и счастливым даром.

„Старайтесь сохранять эту черту вашего характера, эта дарованная нам от природы веселость, есть дар Gora и мы должны его хранить.

„Я говорю вам это по опыту и мог бы написать об этом целые томы".

Далее он рассказывает, как некоторые недоброжелательные господа старались распространить слух, что написанная им фармокопея полна ошибок. Когда же он потребовал, чтобы ему указали эти ошибки, то оказалось, что это вовсе не ошибки, а „разногласия во взглядах", „которые, само собою разумеется, могут быть весьма разнообразны". В заключение он говорит:

„Невольно вспоминаются слова поэта: „Es kann der beste nicht in Frieden leben, wenn es dem bösen Nachbar nicht gefällt (самый лучший человек не может жить в мире и согласии, если только это не нравится его злому соседу.)"

Но Glück und glas, wie bald bricht das (счастье как стекло, бьется так легко)! Уже 25 ноября 1895 г. Трапп пишет: „С тех пор (вот уже 1^1/₂ года), как посетила меня тяжкая болезнь, я стал совсем другим человеком. Я уже не тот здоровый, жизнерадостный Трапп, а тихий, молчаливый, потерянный слепой".

(Оконч. см. „Фарм.-Прак.“ № 13 с. г.)

В последующих письмах Ю. Траппа продолжает проходить красной нитью описание бедствий русского фармацевтического сословия и интриг врачей. Я приведу одно место.

„Снова какой-то несведущий врач выписал Tinct. Opii simpl. с Tinct. jodi в равных частях. Из разжиженной таким образом тинктуры иод выделился в чистом виде. Послышались жалобы и возгласы, точно небо обрушилось. Судья призвал меня в качестве эксперта. Тогда я нашел самым лучшим взять с собой на суд той и другой тинктуры, в суде их смешать и таким образом доказать, что врач был несведущ в результатах смешения лекарств. Аптекаря оправдали, но это ему объявлено не было. Так бывает всюду, когда дело касается врачей и аптекарей. Приходится вспоминать поговорку древних римлян: „Si duo faciunt idem, non est idem“ или, говоря по-русски: „то же, да не одно же“. Это означает, что уже во время древних римлян были нечестные люди. Все, что хорошего сделает аптекарь, все это врач приписывает себе, а если врач наделает ошибок в лекарствах, все это взваливается на шею аптекарю."

„Но очень часто аптекаря бывают сами виноваты в своем бедственном положении", говорит Трапп и далее продолжает: „В начале моей деятельности, в сороковых годах, у меня были жестокие бои с товарищами по профессии, которые меня не понимали и все мои честные старания и труды на пользу фармацевтического сословия считали фальшью. Весьма вероятно, что эти несчастные так привыкли к постоянной борьбе и притеснениям, что смотрели на борца за сословные интересы, как на белого ворона. В пятидесятых годах мне было уже легче: только немногие из них продолжали еще сомневаться в моей честности. Но когда раз случилось мне схватиться со всею шайкою наших врагов и храбро защищать перед ними аптекарей, тогда моя деятельность сделалась видна всем, и все начали верить в честность моих стремлений и убеждений. Теперь вы можете спросить в самом отдаленнейшем уголке России: „кто такой Ю. Трапп?" и вам ответят: „честнейший защитник фармацевтического сословия вообще и каждого из его сочленов в частности".

12/25 февраля 1893 года Ю. Трапп праздновал при многочисленных поздравлениях как со стороны русских, так и иностранцев пятидесятилетний юбилей своей деятельности. Русская медицинская академия сделала его по этому поводу своим почетным членом — почесть, которой удостаиваются лишь немногие и выдающиеся ученые. Трапп очень охотно вспоминает об этом торжестве. Я описал его довольно подробно в моей книге „Галерея выдающихся фармакогностов".

Я привожу весьма немногое из его многочисленных и сердечных изъявлений дружбы, но мне хотелось бы показать, каким он обладал природным юмором и как он легко находил верную форму для своих мыслей. В особенности я никогда не забуду, с какою великолепной товарищеской речью выступил Ю. Трапп на 25-тилетнем юбилее моей аптекарской деятельности. Правда, я много писал и издал „Галерею", в которой почетное место занимал Трапп, но таких убежденных слов и такой справедливой оценки моей деятельности какую сделал Трапп, я никогда не слыхал. И все реже и реже становятся подобные возвышенные натуры. Поэтому, вспоминая о Ю. Траппе, как о невознаградимой потере, я не могу не предаваться неизъяснимой грусти.

В одной записке, которая была адресована депутату в сопровождении поздравления по поводу юбилея, Ю. Трапп чувствует себя вынужденным немного обрисовать свой характер, так как его поздравление „наряду с обычными пожеланиями содержит также некоторые шутливые стороны". „Каждый — продолжает Трапп — имеет свой способ выражаться в дни, подобные 1-му мая.

Я переношусь в ваш круг, добрые друзья мои и поступаю так, как будто бы я среди вас и приветствую юбиляра в веселым тоне, как будто бы он передо мной".

Само поздравление гласит следующее:

С.-Петербург, 19 апреля 1893 г.

Мой высокоценимый и милый товарищ!

Позвольте мне принести вам по случаю вашего 25-летнего юбилея фармацевтической деятельности мои сердечные пожелания с просьбою отнестись к ним снисходительно и представить себе, будто бы я лично вам давно знаком. Я осмелюсь сказать, что я убежден в вашем товарищеском расположении, которое вы доказали мне уже со времени торжества нашего высокоценимого професс. Флюккигера, когда мы любезно обменивались письмами и сблизились, как это нередко бывает.

Примите, мой высокоуважаемый товарищ, сердечное поздравление в первый 25-летний период вашей деятельности с пожеланием, чтобы второй 25-летний период также прошел бы при полном здоровье и бодрости сил. Посмотрите и воспользуйтесь предлагаемым вам мною рецептом, который должен вам наверно подарить долгую и счастливую жизнь, и на закате дней вы скажете: да, прав был старый коллега Юлий Трапп, он там на севере действительно нашел верную формулу, следуя которой, каждый может прожить долго счастливым и здоровым. Сейчас вы сами увидите, что я не сообщаю вам ничего нового и не рекомендую ни наружного, ни внутреннего средства, а только употребление твердого желания при применении этого рецепта.

Последний состоит из четырех универсальных средств, которые так группируются, как лекарство, приготовленное по рецепту Iege artis, а именно, он состоит из: basis, adjuvans, constituens и corrigens.

Значение каждой из составных частей следующее:

1. Basis (основание) для долгой жизни есть деятельность, но не принужденная, а по собственной инициативе, воплощающая в себе выполнение долга, производимая с удовольствием. Потребность в такой деятельности должна лежать в крови.

2. Adjuvans (способствующее) называется довольством, т.е. удовлетворение тем, что у человека есть. Человек не должен терзать свою душу домоганием различных временных земных благ. Особенно надо избегать зависти и недоброжелательства. Пусть, каждый живет, как он хочет. Нe надо об этом думать.

3. Constituens (восприемлющее) называется умеренность в удовольствиях. Я вовсе не хочу этим сказать, чтобы человек избегал удовольствий, нет, надо только в радостях жизни соблюдать меру, потому что удовольствия только в меру и здоровы и полезны.

4. Наконец, Corrigens (исправляющее вкус) прекрасное вещество, благодаря которому все на свете переносится легко. Это веселость, но веселость естественная, а не вынужденная, не искусственная.

Этот рецепт жизненного эликсира должен был бы, по-настоящему, стоять во всех руководствах к фармакологии на первом месте и образовать собою увертюру к опере жизни. Этот жизненный эликсир приношу я вам на ваше юбилейное торжество и вместе с товарищами провозглашаю: „Желаю долгой и счастливой жизни во всех отношениях нашему другу и товарищу Буркгарду Реберу!“ Пью также за здоровье вашего уважаемого семейства, а также за товарищей, подготовивших вам сегодняшнее торжество и пою „Gaudeamus igitur" так громко, что эхо моего пения оглашает ваши прекрасные Альпы. С величайшим бы удовольствием перенесся я 1 мая в вашу среду, чтобы продлить радость еще на часок. Не хваля себя, скажу, что сам я имею нрав очень веселый, стараюсь не только сам не испортить себе праздника, но чтобы и товарищи долго о нем помнили. Наша жизнь, в общем, так тяжела и устлана такими терниями, что не грешно иногда провести и веселый денек и сохранить о нем с товарищами воспоминание. Еще раз сердечно вас поздравляю и остаюсь вашим преданным товарищем и другом Юлий Трапп".

10 сентября 1907 г. я получил известие от г-жи Горностаевой, дочери Ю. Траппа, от имени ее отца очень любезное письмо. Вместе с ним на своей визитной карточке Трапп написал „Сердечный поклон дорогому товарищу и другу". Таковы были последние слова, полученные мною от человека, любившего говорить „я хотел бы каждого видеть в лицо".

Юлий Трапп женился в 1850 г. Он имел четырех детей: сына и трех дочерей. Сын и одна дочь умерли еще детьми.

На склоне своих дней он жил с двумя дочерьми, которые остались вдовами и имели пятерых детей.

Bce фармацевтическое сословие будет хранить об Ю. Траппе священную и благодарную память.

Желательно было бы чем-нибудь увековечить эту память, но инициатива в этом деле должна принадлежать русским фармацевтам, а иностранные не замедлят на нее откликнуться.

"Ph. Post.".